November 22nd, 2013

Метаморфозы

Из письма Чуковского 24/XII 64:

Милая Соня, я хорошо знаю Эдмунда Вильсона. Читал его статьи в 'New Yorker'e', читал сборники его статей и его монументальную историю литературы времен гражданской войны. Его статью о Леонове я перевел livre ouvert своему соседу по Переделкину - Леониду Максимовичу Леонову. Читал я его очерк о поездке в Россию и о его встрече с переводчиком Геммингвея - Кашкиным.

Геммингвей. Это тот самый Чуковский, который в начале века трубил, что писать иностранные имена собственные нужно ближе к их родному звучанию и, как рассказывает petro_gulak, писал фамилию Суинбöрна с точками над о.

Вот что время с человеком делает.

Дневниковое

Хочется зафиксировать в буквах это воспоминание, потому что оно время от времени всплывает, но всякий раз все смутнее и смутнее.

Давным-давно (ну, лет десять назад) довелось мне побывать на заседании секции фантастов Союза писателей России. Фишку я не сек, с трепетом смотрел на настоящих писателей, а они обсуждали какой-то бюрократический вопрос (какой — напрочь забыл). И председательствовал там Виталий Пищенко — такой высокий импозантный бородач с красивым глубоким голосом. (А может, я все вру про голос: память на слух у меня еще хуже, чем на вид.) И вот, значит, он призывал писателей что-то такое административное решить, для чего надо было написать какое-то письмо и куда-то отправить.

А дальше — самое стыдное: я забыл фразу. Именно ту фразу, из-за которой меня посещает это воспоминание. Поэтому воспрожу ее очень приблизительно:

— Ну, — говорил Пищенко про письмо, — с этим проблем не будет. Мы же писатели.

И вот теперь, регулярно, когда нужно что-то написать, я вспоминаю этого высокого бородатого человека и его уверенный голос, который говорит что-то вроде: «Ну, с этим проблем не будет. Мы же писатели».

И кручинюсь.

Потому что не писатель.

Почему, интересно...

А чего это у правительства вдруг пробудился интерес к литературе? Ну, убрали, допустим, сочинение из экзаменов, сократили часы на литературу, проигнорировали дежурное негодование общественности, что это, мол, для оглупления школьников, потому что власти не нужны думающие, а нужны... Ну и так далее.

Так чего сейчас вдруг все обратно переигрывать: и экзамен в школы, и часы увеличить, и всякое такое прочее?

Это я смотрю зарисовки с российского литературного собрания с главным.



А еще там на 24-й минуте Сергей Волков говорит, что «это надо делать» (литературу, значит, углублять). Потому что «страна, в которой судья может не пустить скорую помощь к упавшему в обморок подсудимому и в ответ на вопрос, а не гестапо ли у нас, ответить, да, гестапо, и дальше не стать предметом критики... говорит о каком-то очень серьезном заболевании, которое лечить можно только гуманитарной прививкой, и ключевой фигурой здесь является учитель литературы». При этом совершенно не принимается во внимание, что про гестапо (свою реплику «Ничего») судья сказала лишь бы заткнуть адвоката (а люди, пытающиеся рублеными репликами заткнуть оппонента, часто произносят глупости). Но дело даже не в этом, а в том, что судья эта выросла еще в ту пору, когда и литература в школе была, и сочинения выпускные писались, — а все равно вон какая получилась.

Да и главный вырос в ту же счастливо олитературенную пору, когда проводились, казалось бы, гуманитарные прививки...

Не наивно ли (да и не лицемерно ли) полагать, что есть какая-то корреляция?