June 12th, 2012

Размышления вслух

Сегодня, возлюбленные, Господь наш Иисус Христос был предан; в этот наступающий вечер иудеи взяли Его и пошли. Но не предавайся унынию, услышав, что Иисус был предан; или лучше, предайся унынию и плачь горько, но не о преданном Иисусе, а о предателе Иуде, потому что преданный спас вселенную, а предавший погубил свою душу; преданный сидит ныне одесную Отца на небесах, а предавший находится ныне во аде, ожидая неизбежного наказания. О нем плачь и воздыхай, о нем скорби, как и Владыка наш плакал о нем.

— Св. Иоанн Златоуст
О предательстве Иуды и о Пасхе


Вот еще один вопрос, который я уже лет семь, наверное, периодически себе задаю и, поудивлявшись, откладываю. Как так получилось, что христиане считают Иуду злодеем? Ведь если они полагают, что пришествие Христа имело конкретную цель — принести себя в жертву за человека и тем самым искупить грех, совершенный Адамом, — то отсюда неизбежно должна следовать и необходимость тех, кто совершает эту жертву. Чтобы Христа казнили, нужно было, чтобы его взяли; чтобы его взяли, нужно было, чтобы его узнали; чтобы его узнали, нужно было, чтобы кто-то на него показал. Этим кем-то стал Иуда. То есть Иуда был необходимым инструментом для осуществления божественного замысла, инструментом для принесения искупительной жертвы, инструментом для спасения человека. Логично ведь? Так за что же его ругать и проклинать; почему его оправдала (и сделала ближайшим учеником Христа) лишь одна секта гностиков, а в магистральном учении он так и остался злодеем?

Смежный вопрос: как в христианском сознании совмещается утверждение о божественном всеведении с признанием свободы человеческой воли (а следовательно — ответственности человека за свои поступки)? Если человек волен выбирать (то есть если, например, Иуда мог выбрать, предавать ему Христа или не предавать), значит, будущее не предрешено, может как угодно меняться и никому, в том числе самому Богу, неизвестно. Но если так, то как возможны пророчества — как ближайшие («один из вас предаст Меня», «не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь Меня»), так и отдаленные, вроде ветхозаветных пророчеств о Христе? Если возможно всеведение, если возможно знание о будущем, если возможны пророчества — значит, будущее предопределено. Свобода воли исключает такую предопределенность. Каким интеллектуальным усилием можно совместить и то, и другое в одном сознании?

Кураев про "Мастера"

Чего-то у меня записи тематическими парами идут; закон парных случаев, не иначе :-)

Случайно ткнул на запись выступления Андрея Кураева про «Мастера и Маргариту» в программе «Academia» на канале «Культура» примерно годичной давности. Такая ерунда, господи!



Два фактических утверждения, о которые сразу спотыкаешься:

Первое:
07:55. Во всем рассказе про Понтия Пилата и Иешуа ни разу не употребляется слово «крест». Ни разу не употребляется слово «распятие». И это странно, потому что вроде бы распятие Иешуа — это главное событие сюжетное, а об этом ни слова. Он — повешен, но не распят.
11:45 ... как совместить эти утверждения: с одной стороны, вроде бы утверждение, что креста и не было...


Я уж даже не знаю, чем Кураеву не нравится ершалаимское место:

Первый из палачей поднял копье и постучал им сперва по одной, потом по другой руке Иешуа, вытянутым и привязанным веревками к поперечной перекладине столба. Тело с выпятившимися ребрами вздрогнуло.

— где слово «крест», действительно, не произносится, но описание казни не оставляет сомнения в ее способе.

Второе:
33:38. Может быть, Булгаков любит Воланда? Давайте посмотрим на первое появление Воланда в романе. У него разноцветные зрачки. Казалось бы, просто маленькая деталька. Пробуем понять, что это такое. Все знают, что Булгаков — врач. Но мало кто знает его научную, узко-медицинскую специализацию. Он — сифилидолог. Так вот, разноцветные зрачки — это признак далеко зашедшего нелеченого сифилиса.

Здесь, кажется, Кураев путает разный размер зрачков (анизокорию, действительно возможный симптом нейросифилиса) и разный цвет глаз (это уж скорее врожденный синдром Варденбурга).

В целом, копание Кураева в ранних редакциях романа вызывает, конечно, уважение, но сам метод рассуждений (и осознание того, что подобным методом вообще частенько пользуются в литературоведении) вызывает стыд и за Кураева, и за саму литературоведческую науку.