April 17th, 2012

Историческое

Ведь в чем засада гуманитарных наук: описываемые ими события очень неохотно укладываются в схемы.

Взять, например, хорошо известный факт из области литературной критики: «дискуссию о формализме» 1936 года. М. М. Голубков в своем учебнике по этому поводу пишет: «Если дискуссия о языке утвердила нейтральный стиль в качестве непременной черты официальной литературы, то дискуссия о формализме (1936) поставила под сомнение формы условной образности, фантастику, гротеск, утверждая лишь жизнеподобную поэтику».

И рядом он же: основным лейтмотивом дискуссии было противопоставление широких образов-символов, предельно идеологизированных, но лишенных конкретного научного и литературного содержания: «формализм», «натурализм», «дешевое формалистическое штукарство», «формалистические потуги»... с одной стороны; «простота», «народность», «понятность», «искусство для народа» — с другой.

Простая и понятная схема: от условности к жизнеподобию, от сложности к простоте. Что в нее решительно не укладывается, так это «натурализм», с которым принялись бороться одновременно с формализмом (вон он, у Голубкова, рядом с формализмом стоит). Спрашивается: ведь натурализм — это то самое жизнеподобие и есть, жизнеподобнее не бывает; и ведь натурализм — это самая что ни на есть простота и народность. Так не ломает ли борьба с ним всю схему, такую красивую и такую понятную?

В другом месте тот же автор указывает, что во время этой «дискуссии» все «спорящие» «были едины в своем порыве и сокрушали нечто, в чем часть из них была ранее грешна». Это очень похоже на истину и очень красиво укладывается уже в другую схему, но в нее тоже ложатся не все факты. В «Правде» («Правде»!), например, в том же 36-м году писали (не помню автора), что слишком уж неправдоподобно и картинно каются формалисты в своих грехах. А с другой стороны, известно, что Хармс, выступая в Союзе писателей 3 апреля 1936 года и вовсе отказался в чем-то каяться, не признавая слов «формализм» и «натурализм» из-за их к тому моменту бессодержательности. И сколько на самом деле было таких эпизодов? Не всё же Шкловские и Мейерхольды?

Да, я к чему затеял это писать. Сказать об удобстве, но опасности схем само собой, но вообще я хотел спросить: никто, случайно, не знает, после какого толчка в 36-м году рядом с формализмом оказался натурализм — ведь «Сумбур вместо музыки» направлен на формализм только? Или не нужно было никакого специального толчка, а натурализм был старым соседом формализма и полез на газетную бумагу сам собой?

P.S.: Кстати, с некоторым удивлением увидел доклад одного критика, сделанный в самом начале января 1936 года, то есть за несколько недель до «Сумбура вместо музыки», в котором критик, однако, уже мечет громы на формализм и натурализм (видимо, по меньшей мере с 34-го года это тянется?). Схемы, однако!

История (продолжение)

В литературе излишняя орнаментика и детализация неизбежно ведут к затемнению смысла фактов и образов. Желающие убедиться в этом пусть попробуют читать Екклезиаста, Шекспира, Пушкина, Толстого, Флобера одновременно с Марселем Прустом, Джойсом, Дос-Пассосом и различными Хемингуэями.

Это наш Максим Горький в начале 1936 года. Странно: мне почему-то казалось, что Хемингуэй стал различными Хемингуэями уже позже, после того как опубликовал "По ком звонит колокол" (т. е. после 1940 года). В 36-то году он кому не угодил?

Кстати, в том же 1936 году, несмотря на гремящую дискуссию о формализме, издается "42-я параллель" Дос Пассоса - и мало того: весь 1936 год в "Интернациональной литературе" выходит "Улисс" Джойса.

Неслабо?

История (продолжение)

Припал к истокам и понял, что я тут давеча про натурализм фигню написал: мне было любопытно, с какого момента к борьбе с формализмом официально присоединилась борьба с натурализмом, причем мне казалось, что это должно было произойти после «Сумбура вместо музыки». Ни фига подобного: уже в сумбуре соседствуют фразы:

Способность хорошей музыки захватывать массы приносится в жертву мелкобуржуазным формалистическим потугам, претензиям создать оригинальность приемами дешевого оригинальничанья. Это игра в заумные вещи, которая может кончиться очень плохо.

и

В то время как наша критика — в том числе и музыкальная — клянется именем социалистического реализма, сцена преподносит нам в творении Шостаковича грубейший натурализм.

Отдельно умилила «Комсомольская правда», писавшая как будто прямо для меня:

Находятся у нас люди, страшно изумляющиеся насчет того, что в опере Шостаковича разоблачают одновременно и натурализм и формализм. Дескать, формализм и натурализм — явления, взаимно исключающие друг друга. Но ведь на деле-то натурализм и формализм родные братья и очень часто сопутствуют друг другу. В этом легко убедиться, прочитав, например, несколько глав из произведения западно-европейского архиформалиста. Сочинение называется «Улисс», и отрывки из него, повидимому, в качестве лучшего образца современной иностранной литературы печатает московский журнал «Иностранная литература» [это какое-то гениальное провидение: журнал-то в ту пору еще назывался «Интернациональной литературой»]. Это произведение написано на таком английском языке, что его не понимают сами англичане, и по стилю напоминает горячечный бред сумасшедшего языковеда, перемешавшего все известные ему языки в одну чудовищную смесь [это, кажется, еще одно гениальное предвидение: автор в 36-м году как будто пишет о «Записках по Финнегану», опубликованных в 1939]. Однако услужливый переводчик все же постарался как можно яснее изложить омерзительно натуральную сцену посещения героем повести уборной и все физиологические подробности этого посещения. Неслучайно мы упомянули о Джойсе. Для нас ясны мелкобуржуазные «западнические» корни формализма во всех его видах и превращениях. Потаенными ходами, ползком, тихой самой протаскивают в нашу страну ядовитую гниль, формалистскую плесень.

Так что да, дискуссия о формализме была как бы с самого начала дискуссией о формализме и натурализме. И, конечно, это был острый рецидив более давней ругани. Интересно, с какого времени формализм и натурализм стали близнецами-братьями — с 1934 года или еще раньше?